Список форумов HuntForum.Ru Охотничий форум HuntForum.Ru Охотничий форум
Охотничий форум.
 
  Фотогалерея FAQFAQ   ПоискПоиск   ПользователиПользователи   ГруппыГруппы   РегистрацияРегистрация 
 ПрофильПрофиль   Войти и проверить личные сообщенияВойти и проверить личные сообщения   ВходВход 

В районе Ржевка-Пороховые

 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов HuntForum.Ru Охотничий форум -> Библиотека
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
Boriss
Moderator


Зарегистрирован: 27.10.2008
Сообщения: 634
Откуда: Эглюпе, Латвия

СообщениеДобавлено: Вт Янв 26, 2010 2:58 pm    Заголовок сообщения: В районе Ржевка-Пороховые Ответить с цитатой

Пётр Стрелков

В районе Ржевка- пороховые




Район Ржевка-Пороховые один из самых молодых в Ленинграде. С юга он почти сомкнулся с новыми жилыми массивами Веселого Посёлка, а на западе – с Большой Охтой. Окончательный облик восточной окраины города ещё не оформился: кварталы жилых домов местами ещё перемежаются строительными площадками, перерытыми и захламлёнными пустырями. Но с каждым годом район растёт, благоустраивается, и в объявлениях по обмену квартир всё реже встречается приписка: ”Ржевку-Пороховые не предлагать”.
В моей памяти эти места выглядят совсем иначе. Я хорошо знал их – сорок лет назад здесь простиралась, как принято говорить, прекрасная страна моей юности. Многое, конечно, забылось, но впечатления тех лет были так ярки, что я надеюсь избежать в моих воспоминаниях грубых ошибок.

Детство и юность я прожил на Большой Охте. До войны многие охтинцы жили в деревянных домах, которые во время блокады были разобраны на топливо. Даже вдоль главных улиц - Большеохтинского и Среднеохтинского проспектов - в первые послевоенные годы стояли лишь отдельные каменные здания, разделённые обширными пустырями. Городская застройка кончалась задолго до Окружной железной дороги, которая и ныне пересекает шоссе Революции, Большую Пороховскую улицу и заневский проспект.
Далее на восток и юг тянулась обширная равнина, занятая полями, пустошами, сырыми лугами и зарослями кустарников. Местность эта была мало населена. Трамвай в те годы был единственным видом транспорта, который связывал далёкую окраину с центром города. Небольшие посёлки располагались вблизи трамвайной линии , идущей в , сторону Ржевки. Они были застроены сельскими домами да и назывались деревнями - Малиновка и Жерновка. Более обжит был район Пороховых, но и он вполне оправдывал своё название на старых картах : „Село Пороховые” За улицей Кммуны начинался большой лес (ныне Охтинский лесопарк) . Лес тянулся к северу от идущего на Колтуши шоссе, а потом и к югу от него, обрамляя с востока обширные массивы полей.
Окраины больших городов часто бывают замусорены свалками и имеют неприглядный вид. Тут этого не было. Поля и луга частично использовались пригородными колхозами: на них сажали овощи и картофель, пасли скот. Обычая выгонять на поля толпы горожан тогда ещё не ввели, поэтому даже в страду здесь бывало малолюдно, а в остальные сезоны - удивительно пустынно. Несмотря на близость Ленинграда, праздного люда не наблюдалось ни по будням, ни по выходным дням.
Местность, о которой пойдёт речь, в трех направлениях пересекалась линиями железных дорог, действующими и в нынешнее время. Одна из них идёт от Ржевки на юг, к станции Нева, и составляет сейчас внешнюю границу новых городских районов. За разъездом „Заневский пост” от неё отходят две ветки. Одна идёт на восток, в сторону посёлка Мяглово. Другая поворачивает на запад к Ленинграду и соединяется с Окружной железной дорогой близ моста через Большую Охту; она отделяет ныне район Ржевка-Пороховые от Весёлого Посёлка. Эти железные дороги стали сейчас как-то малозаметны на фоне гигантских новостроек. В те времена, о которых я пишу , они были самыми значительными в округе сооружениями, главными ориентирами и важнейшими путями передвижения пешеходов. Других дорог не было, либо они были слишком плохи.
Уточним окончательно границы и название интересующей нас территории. С севера она была ограничена трамвайной линией , идущей на Ржевку, а с запада -- рекой Большой Охтой и Окружной железной дорогой. Южную и восточную её границы определить труднее. Первая проходила примерно в районе нынешней улицы Коллонтай, вторая - километров через пять восточнее разъезда „Заневский пост”, но изредка она смещалась к востоку вплоть до Колтушских высот. Ближайшим городским районом, через который было удобно сюда попадать, в те годы считались Пороховые. Вышло так, что название “Пороховые”. Или, на школьном жаргоне, „Порошки”, было перенесено на всю указанную территорию. Этим привычным названием я и буду впредь пользоваться, хотя искать его на картах бесполезно.
Меня привело на Порошки досадное обстоятельство в биографии Генки Калуцкого. В восьмом классе он остался на второй год и осенью 1946 года оказался за соседней партой. Быстро выяснилось , что мы оба счастливые обладатели дешёвых одностволок и на первое место в жизни ставим охоту. Тогда Генка и поведал, что близкие Порошки вполне подходят для наших целей. И дал понять, что возьмёт меня с собой. Неделя была заполнена ожиданием, на уроках мы с Генкой перемигивались и поднимали руки так, будто целились из воображаемого ружья. В ближайшую субботу я впервые ступил на благословенную землю Порошков, и она надолго вошла в мою жизнь.

В те патриархальные времена прямо из дома можно было выходить с собранным ружьём за плечами и патронташем у пояса. Под завистливые взгляды охтинских мальчишек мы садились в трамвай десятого или тридцатого маршрута. Путь от Охты до Пороховых выглядел тогда совсем иначе, чем сейчас. Не было нынешних кварталов жилых домов, не существовало ни проспекта Металлистов, ни Энергетиков. Сразу за Среднеохтинским проспектом вдоль трамвайной линии тянулись пустыри. Близ окружной железной дороги одиноко стоял завод имени Воровского; в те годы он нещадно дымил и распространял тяжёлый смрад. На месте нынешних корпусов объединения “Сокол” среди болотистого луга кособочились два деревянных барака.
За мостом через Охту уже во всю ширь горизонта распахнулись поля. Вплоть до Пороховых трамвай шёл через типично сельскую местность. На улице Коммуны мы выходили и шли дальше пешком в сторону Колтушей.
Городской вид улица Коммуны имела только вблизи пересечения с трамвайной линией. Чуть дальше начинались деревянные домики с палисадниками и огородами, затем исчезали и они. Транспорта было мало, и мы шагали обычно посередине булыжной мостовой - так нас было виднее. Шагали, очень гордые тем, что мы охотники и идём заниматься настоящим мужским делом. А встречные – в те годы больше женщины – понимали это и провожали нас добродушными шутками: „ А где соль уткам на хвост сыпать?”
Так мы добирались до железнодорожного разъезда „Заневский пост” и, миновав его, сворачивали по шпалам налево, в сторону Мяглова. Тут уже было рукой подать до болота, которое вплотную подходило к железнодорожной насыпи. Теперь на его месте безобразный пустырь. А в те годы болото было обширно, имело густые заросли тростников, рогоза, хвощей и большое зеркало чистой воды; среди ряски всегда темнели дорожки, оставленные утками, водяными крысами и другой плавающей живностью. Место против болота , где стоит сейчас Северная водонапорная станция, было покрыто берёзово-осиновым мелколесьем, в конце сентября сплошь жёлто-красным. Тут в сумерках и загорался наш лагерный костёр.
У костра всегда командовал Генка Калуцкий, самый хозяйственный среди нас. Этому научила Генку жизнь. Военный сирота, он жил в изрядной нужде с маленькой сестрой и матерью и самоотверженно выполнял разнообразные семейные обязанности.
Внешность Генки была колоритной. Нынешней молодёжи должно быть интересно, как сорок лет назад одевался их сверстник, не имевший достатка, но и не чуждый моде. В послевоенные годы кумирами ленинградских подростков были военные моряки. Генка неизменно ходил в матросской форменке, тельняшке и брюках-клёш с громадными, собственноручно вшитыми клиньями. Дополняли наряд ремень с бляхой и трофейные немецкие сапоги. Всё это барахло он покупал на толчке у Обводного канала. Страстной мечтой Генки была фуражка-мичманка, но на столь роскошный предмет он “не тянул”. За неимением другой одежды и на охоте Генка появлялся во флотском обличье.
Мой дорогой дружок! Прошло почти сорок лет , а ты так и не сменил - в моей памяти - морской наряд. Жизнь быстро раскидала нас , но я верю, что у тебя всё хорошо. Уже в те далёкие годы ты крепко стоял на земле и сумел многому научить меня. Я был застенчив, робок, неумел и нуждался в товарище такого склада, как ты. Спасибо тебе за науку, спасибо за наши Порошки!
Часто сиживал с нами у костра Витька Куропата. Витька учился в военизированной средней школе и в будние дни жил на казарменном положении. Его дальнейший путь был предопределён – служба в военной авиации. Большое число подобных школ, открытых после войны, создавалось для облегчения судеб многочисленных военных сирот.
Витька был немного взрослее и относился к нам чуть свысока. Он имел на это право. Военная форма и принадлежность к авиации уже обеспечивали ему высокий ранг среди послевоенных парней. Но этого мало. Во время блокады он служил связным при воинской части и был награждён именным армейским кинжалом с вытравленной по клинку дарственной надписью. Это кинжал Витька неизменно брал с собой на охоту, хотя резать и колоть им было решительно нечего. Мы рассматривали его с завистью и благоговением. В подражание я стал таскать с собой кухонный нож, но это было совсем не то.
Наше охотничье меню бывало в те годы скромным. Помню ячневую кашу без масла, и картошку в мундире; особенно тщательно делился хлеб, выдававшийся ещё по карточкам. Ели истово, скудость трапезы не соответствовала нашим непомерным аппетитам. Затем наступала очередь огромных самокруток из махорки. Они считались обязательной охотничьей принадлежностью и доставляли мне, начинающему, много неприятностей.
Особенно уютно наш лагерь выглядел со стороны. Отойдёшь, бывало, от костра, и тебя сразу охватывали холод и сырость. Над болотом стлался туман, из зарослей слышались непонятные всплески и шорохи, хотелось скорей вернуться назад, в освещённый огнём круг. Костёр давал и особое чувство отъединённости от скрытого темнотой окружающего мира. Легко себе было представить, что находишься где-то далеко, в необитаемой глуши. Да мы так себя и чувствовали. Этому не мешали гудки паровозов, близкие огни разъезда и отсвет зарева городских огней над горизонтом.
Ночной костёр и полные желудки располагали к беседам. Я всегда с нетерпением ждал этого часа. У моих товарищей было больше жизненного опыта. Я был чуть младше и находился в том возрасте, когда самому и через мнение сверстников- обязательно сверстников, а не старших – пришла пора переосмысливать мир на взрослый лад. Поэтому, наверно, наши доверительные беседы были так интересны для меня.
Увы, в памяти сохранились только обрывки разговоров, звучавших сорок лет назад. Помню рассказы Витьки Куропаты о легендарных драках, в которых молодцы-курсанты обращали в бегство неорганизованные массы гражданских парней при помощи ремней с бляхами. Другой его темой были поиски оружия и боеприпасов на местах недавних тогда боёв у станции Поповка. На Витькиных глазах товарищ подорвался на мие, и ребята с трудом вынесли из леса окровавленное мёртвое тело.
Такие события были в те годы не редки. Щиты с надписью «Мины» ещё во множестве встречались в пригородах Ленинграда. Мальчишек, как магнитом, тянуло в запретные зоны. Я тоже был в их числе, и хорошо помню, как при ловле раков мина запуталась в нашем самодельном бредне, и мы не знали, как освободить снасть.
Много разговоров у костра велось о девочках. Мы учились в эпоху раздельных школ, когда противоположный пол казался нам столь же волнующим, сколь и загадочным. Я не имел опыта общения с девочками и был вынужден молчать. Любвеобильный Генка порой принимал скорбный вид и сетовал на женское коварство. Мы сочувствовали ему , и скупые слова настоящей мужской дружбы облегчали его сердечные раны.. Генка с достоинством принимал утешения и тут же забывал о своей роли страдальца. Настоящим авторитетом по женскому вопросу считался Витька, к этому его обязывала форма. Он не отрицал своей осведомлённости и давал понять, что тайн в любви для него нет. Сейчас я подозреваю, что он был вряд ли опытнее нас Генкой.
Точно ещё помню, что мои товарищи никогда не вспоминали блокаду. Вероятно, срабатывали защитные механизмы памяти, свойственные многим блокадникам: страшные и ещё свежие впечатления той поры подсознательно упрятывались поглубже.
К полуночи разговоры затихали. Осенние ночи долгие и холодные но иных приспособлений для ночлега , кроме старых фуфаек, у нас не водилось. Перед сном мы разгребали головешки из костра как можно шире и, дождавшись, когда потускнеют последние угольки, накидывали на них ветки и ложились поверх, так что первое время снизу шло тепло. При таком способе ночёвки не раз случались комические происшествия. Одно время хозяйственный Генка таскал с собой старый полушубок, на котором было очень уютно спать. Раз среди ночи я почувствовал, как меня что-то душит, жестоко сдавливая горло. Я в ужасе вскочил и обнаружил , что в кармане полушубка под моей головой затлели кусочки целлулоида , взятые для разжигания костра. Откашлявшись и затоптав ядовито дымившуюся пластмассу, я опять рухнул спать на пригретое место. Утром Генка попытался одеться, но его рука свободно прошла сквозь спину полушубка: кожа так спеклась от жара, что рассыпалась от лёгкого нажима. Это была тяжёлая утрата, но, одновременно, и повод для бурного веселья.
Утром у нас зуб на зуб не попадал от холода. Вставали мы на самом рассвете , сквозь туман еле просматривались верхушки тростников. Тут бы разжечь костёр и согреться, но охотничья страсть гнала нас в болото. Культурные способы охоты мы не признавали и действовали исключительно «самотопом»: забирались в воду и брели по ней в надежде вспугнуть птицу. Глубина болота менялась от «до колена» до «по грудь»
Резиновые сапоги в те годы ещё не продавались, да нам и не пришло бы в голову претендовать на них. Независимо от погоды сезона, мы лезли в воду разувшись или в той единственной паре обуви, которая у каждого имелась. Я хорошо помню, как шлёпал босиком по изморози, как в ботинках бродил по затянутой первым ледком воде. Ноги от холода краснели, будто обваренные, и вскоре теряли чувствительность, а выполнявшие роль ледокола бёдра покрывались кровавыми царапинами. Не помню, однако, чтобы кто-нибудь после этого простужался.
Пусть не обижаются любители полуручных уток, заполнивших ныне все городские и пригородные водоёмы. Таких уток тогда не было, мы имели дело с дикими, осторожными птицами, вовсе не желавшими расставаться с жизнью. Ограничивали наши возможности и применявшиеся боеприпасы. Стреляли мы не дефицитной в те годы дробью, а неокатанным свинцом, так называемой « сечкой». Вращаясь в воздухе , угловатые кусочки металла летели хотя и со свистом, что нам очень нравилось, но не далеко. Считалось, однако, что « сечка бьёт злее». Словом, проходили наши охоты не слишком продуктивно. Я хорошо запомнил свой первый удачный, хотя далеко не спортивный выстрел.
В тот день мне долго не везло. Было слышно, как недалеко стрелял Генка и громко зашлёпал по воде подбирать свою добычу. От этого стало ещё обиднее. Вот тут -то я и заметил расходившийся на воде след уплывавшей птицы. Утка не взлетала, явно рассчитывая незаметно скрыться среди густых зарослей. С захолонувшим сердцем я пытался сперва догнать утку, но, отчаявшись в этом, примерно рассчитал по следу её местоположение и выпалил в гущу тростника. Стреляли мы чёрным дымным порохом, всё затянуло густым дымом. « Неужели опять промах? Не переживу этого!» Но на сей раз «сечка» выполнила своё предназначение. На воде показались спева отдельные пёрышки, а затем и целые их горсти. Среди них лежала она, моя первая утка. Что за беда. Что наряд птицы был сильно подпорчен! Всё равно она самая большая, самая красивая, лучщая на свете! Следует сказать, что настоящую дичь мы никогда на месте не ели, как бы ни были голодны. Мы несли уток в дом и торжественно вручали матерям и бабушкам. Душу распирала тайная гордость, когда семья нахваливала твою дичь, а соседям по кухне сообщалось, что « вот и добытчик вырос».
Своей мы считали другую добычу. Осенью в мелколесья налетали стаи дроздов. С квохтаньем они облепляли рябины и жадно клевали ягоды. Признаюсь, что дроздов-рябинников мы при случае стреляли и жарили над костром на палочках-вертелах. Птицы сочились жиром, с голодухи мы съедали их вместе с хрупкими косточками, оставляя лишь клювы и лапки. Продовольствие в те годы было самым слабым местом наших охотничьих сборов. Скудные запасы непременно съедались сразу, оставить что-либо на потом не удавалось даже практичному Генке. Почти постоянный голод мы заглушали капустой и турнепсом , если удавалось найти их на полях.

От нашего утиного болота было рукой подать до большого леса. Он тянулся справа и слева вдоль железной дороги , уходившей в сторону Мятлова.
В лес мы обычно входили по шпалам.Километра через два слева от насыпи становился виден белый могильный обелиск. Говорили, что во время блокады здесь стоял бронепоезд и его разбомбили с воздуха немцы. С особым чувством мы бродили вокруг в поисках свидетельств трагедии, но ни бомбовых воронок, ни обломков не находили. Так и не знаю, над чьей братской могилой мы снимали шапки.
Против обелиска начиналась еле заметная тропка, приводившая к топкому лесному болоту.Оно памятно мне тем, что в вязкой болотной жиже я оставил ботинок,перемазался, как леший, но так и не смог вызволить эту великую по тем временам ценность. За болотом лес вскоре расступался, вдалеке простматривалась деревня Кудрово и красивая берёзовая роща рядом с ней. В другую сторону опушка леса подходила к полям вокруг деревни Янино на Колтушском шоссе. Дальше этих мест мы в школьные годы ходили редко.
Наш лес по-прежнему закрывает горизонт невдалеке от крайних домов по проспекту Косыгина. Он сохранился, но думаю, что стал другим , насквозь истоптанным грибниками или просто гуляющими. Тогда этот лес был безлюдным, захламлённым и, по нашим представлениям, достаточно диким. Здесь водилось много птиц и зверей. Вёснами над железной дорогой и поймой ручья бывала хорошая тяга вальдшнепов, а лесное болото гудело от токующих тетеревов. Встречались тетерева и в Охтинском лесничестве, а дальше, в сторону Колтушских высот, они летали зимой сотенными стаями. Однажды. В районе белого обелиска, мне даже посчастливилось увидеть сидящего на осине глухаря, случайного для этих мест.
Сейчас во всех пригородных лесах много лосей. Тогда они были редкостью. Когда я впервые нашёл погрызенный лосем ствол осины , то кА большую диковинку вырубил и сохранил кусок коры с бороздками от зубов зверя. Зато раз мне довелось встретить здесь изящные следы косули, сейчас крайне редкой для окрестностей Ленинграда. Во множестве встречались в нашем лесу следы белок, зайцев, горностаев и лис.
В этом лесу со мной произошёл надолго запомнившийся случай. На исходе мартовского дня я услышал в сумерках протяжный, как будто женский, но и не совсем человеческий крик. « Эй! Эй! Эге-гей!» настойчиво звали кого-то. Я был один, в заваленном снегом предвесеннем лесу не могло быть других людей, и страх холодом прошёл по спине. А странный голос всё продолжал звучать на том же месте. Потом он смолк, и над моей головой бесшумно пролетели две крупные птицы. Много позже я узнал , что испугался любовных криков совы – неясыти.
Для походов на Порошки мы не часто пользовались трамваем, интереснее было идти пешком через поля. Добраться до них не составляло труда. Достаточно было выйти вдоль южной ограды Охтинского кладбища к Окружной железной дороге и перейти по ней на левый берег реки Большой Охты. Там уже можно было заряжать ружья.
Тогда за мостом через Большую Охту не маячили строгие параллелепипеды новостроек, не было оживлённой автодороги и трамвайных путей. Достопримечательностью этого места являлось паровозное кладбище. Располагалось оно там, где ныне вблизи станции метро « Ладожская» возвышается гигантский корпус « Ленмашснабсбыта». Много десятков, а то и сотен паровозов стояли один за другим, в несколько рядов, на заржавевших рельсах тупиков. В те годы паровоз ещё олицетворял собой скорость и мощь, грандиозное скопление в поле мёртвых машин производило тягостное впечатление. Но наш путь шёл мимо, и мрачное видение вскоре оставалось позади. Мы сворачивали отсюда на свою основную охотничью трассу – железнодорожную ветку, ведущую к разъезду «Заневский пост».
Осенние поля вспоминаются мне в тонах серого сентябрьского дня. Поблекшая трава, пожелтевший березняк с багряными пятнами осинок. Гудели провода вдоль железной дороги, было чуть печально и хорошо на душе.
Птицы готовились к отлёту. Стаи грачей взлетали из-под ног пасущегося последние дни стада. Тучи скворцов клубились над полями, облепляя опоры линии электропередачи, в перелесках с квохтаньем перелетали дрозды. Нередко на полях останавливались перелётные стаи лесных голубей-вяхирей. Они очень нас волновали, но осторожные птицы всегда садились на открытом месте и на выстрел к себе не подпускали.
Помню, как я подбирался к одной из таких стай. Метров сто я полз по пахоте, боясь приподнять голову и сделать резкое движение. Сердце было готово выскочить из груди от напряжения и волнения, глаза видели лишь заветное место впереди, где сидели птицы. Оно всё ближе, ближе… Лёжа очень трудно оценить расстояние. Я не точно взял ориентир и перестарался, оказавшись почти в центре рассеявшейся подковой стаи. Вяхирей было так много, что они заполнили небо. Среди оглушительного плеска крыльев прозвучал мой запоздавший неприцельный выстрел.
Стая скрылась, в воздухе плавал оброненный голубями пух. Только тогда я заметил, что потерял шапку, что на мокрой пахоте промокли локти и колени, а одежда покрыта землёй и глиной. Но что из того? Я пережил не менее волнующие минуты , чем мой далёкий предок, подбиравшийся к своему мамонту. А видение сотен прекрасных птиц, рвущихся в небо над моей головой , помнится до сих пор. Произошёл это случай примерно там, где проходит сейчас проспект Солидарности.
Не только голубями-вяхирями были притягательны осенью поля для охотников. На сырых лугах и болотцах останавливались перелётные кулики, иногда присаживались утки. Высоко в небе проплывали гусиные стаи, но птицы никогда не садились и не снижались тут. Мы провожали их глазами как живое воплощение охотничьей мечты.
Гудел в проводах ветер, иногда накрапывал дождик. Осенние дни коротки, но мы успевали всласть набродиться и нарвать для дома букет осенних веток или последних полевых цветов. С тог времени я знаю, что васильки, аптечную ромашку и тысячелистник можно собирать в осенних полях до первых сильных заморозков.
Поздней осенью начиналась охота на зайцев. Далеко уходить было не обязательно, следы беляков и русаков встречались даже на окраине Охтинского кладбища. Тропить косых мы толком не умели, поэтому выстрел по зайцу долго оставался лишь мечтой.
Наконец, фортуна мне улыбнулась.
Заяц поднялся из бурьяна в тот момент , когда я подкрадывался к стае дроздов на рябинах. Для экономии боеприпасов мы стреляли дроздов уменьшенными зарядами, и меня молнией пронзила мысль: «слабый патрон, уйдёт!» Однако после выстрела заяц закрутился на месте, делая высокие свечки. Радость смешалась с отчаянным страхом, что подранок сбежит. Выстрелить второй раз у меня не хватило соображения, либо не было патрона. « Генка, - заорал я, - сюда!» - и обнажил огромный кухонный нож, с которым впору было идти на медведя. Подоспевший Генка высоко замахивался прикладом, но наши совместные усилия были тщетны: незакономерные и быстрые движения зайца делали его неуязвимым для приёмов рукопашного боя. Втроём мы долго метались между кустов, пока я не изловчился упасть на подранка и под моим животом он затих.
Благоговейно мы рассматривали редкостную добычу. Беляк был не из крупных, но Генка авторитетно заметил: «Матёрый русачище» Ничего слаще для моего слуха сказать он не мог. Руку приятно оттягивала тяжесть зверя. Я пытался сохранить на лице невозмутимость, но губы неудержимо растягивались в счастливой улыбке…
Другой раз судьба подкинула нам щедрый подарок - крепко заснувшую под кустом лису. Для верности договорились стрелять залпом, курки были взведены, но тут Генка с Витькой засомневались - правда ли это лиса, или всё-таки собака. Зверь заслышал их шёпот: рыжий калачик на снегу развернулся пружиной и мгновенно исчез. От досады мы поругались и разошлись в разные стороны.
В одиночку гораздо острее замечаешь окружающее. Ничего особенного, казалось, не произошло, но те несколько часов остались в моей памяти. Мой путь долго шёл краем полей, скоро стало смеркаться. Впереди перелетала стайка снегирей. Они подпускали совсем близко, вечерний свет приглушал яркую окраску самцов и дела их ещё красивее. Нежные, печально-задумчивые голоса птиц как нельзя лучше подходили к пустынности и белизне предзимних полей, к матовому вечернему свету, к чуть тревожному ощущению своего одиночества и, одновременно, слитности с окружающей землей. В тот день я впервые почувствовал , что ходить на охоту компанией вовсе не обязательно.
За давностью срока преступления сознаюсь, что в последние дни 1947 года мы привезли себе из леса новогодние ёлки. Тогда это не считалось таким кощунственным поступком, как сейчас. Государственной торговли ёлками в те годы почти не было, а экологические проблемы ещё не тревожили мир.
Мы шли из города на лыжах, а для ёлок тащили за собой детские саночки. В начале пути наша компания едва не погибла. На железнодорожном мосту через реку Большую Охту настил пешеходных дорожек сгнил, поэтому переходили его по шпалам между рельсами. Стоял сильный мороз, уши на шапках были опущены , и никто не услышал догонявшего нас паровоза. Я шёл последним, случайно обернулся и с ужасом увидел его в метрах пятнадцати от себя. Я закричал, ребята оглянулись, и мы бросились карабкаться на ограждения сбоку от пути. Выполнить манёвр с лыжами на ногах было неловко, я сорвался, но удачно зацепился штанами за столбик ограды. Паровоз прошёл впритрику, обдав меня жаром. Под колёса попали только наши санки.
Неудачно начавшаяся операция окончилась успешно. Стояла настоящая «рождественская» ночь , светлая от полной луны. В лесу мы выбрали себе по небольшой ёлочке и возвращались обратно уже за полночь. Я впервые ощутил тогда таинственную прелесть беззвучного скольжения среди ночных снегов цепочки лыжников. Недозволенный груз за спиной усугублял необычность обстановки, и воображение легко делало меня участником лыжного рейда по тылам врага.
Всё кончилось благополучно, но на душе оставался лёгкий осадок . Даже в те далёкие времена было ясно, что пригородная ёлочка была достойна лучшей участи. Руки помнили, как она пружинила , сопротивляясь тупой пиле, как упала в снег, но продолжала держаться корой за пенёк, и её пришлось долго откручивать. Ёлку было жалко. Впрочем, не уверен. Скорее всего, я переношу в прошлое сегодняшнее своё отношение к гибели красивого деревца.
В девятом классе мы с Генкой решили испытать себя зимней ночёвкой в лесу. Благоразумие подсказало оттянуть её на февраль, когда днём стало подтаивать и под крышами повисли сосульки. Но тут мы просчитались. Снега в тот год насыпало почти до пояса, и очистить от него площадку для лагеря не удалось. Костёр растапливал под собою снег , утопал в нём всё глубже, шипел и лишал нас живительного тепла. Мороз к ночи упал за минус 20 градусов, чай в отставленной кружке сразу остывал и покрывался льдом, каша стыла в ложке. У нас хватило ума наготовить дров на всю ночь, иначе мы бы пропали. Промокшие ещё дорогой одежда и обувь грели плохо, мы жались к самому огню. Лицо горело от жара, а спина коченела от мороза , так что приходилось всё время вертеться. Чуть я задрёмывал, как гас костёр или Генка орал: «Горишь!» Это значило, что пора тушить фуфайку.
Эх, фуфайка, верная подруга моей юности! Ты легка, тепла и не марка, но до чего же пожароопасна! Искры так и норовят прожечь тонкую ткань и попасть в вату. Вата тлеет сперва скрытно, исподволь, и, только набрав силу , огонь жалит тело и душит едким дымом. Загасить его на себе трудно, особенно спросонья. Вроде задавишь, затискаешь огонь, а он возрождается снова и сразу в нескольких местах. Опытный человек выдирает тлеющую вату широко, с захватом , а для верности льёт в дыру воду или пихает снег .Но какой вид имеет фуфайка после этого!
За ночь наша одежда покрылась дырами с кулак величиной, а мерзкий запах палёной ваты повис над лагерем . К утру мы были еле живы, но обратный путь нас хорошо взбодрил и разогрел. Лыжи легко скользили по насту, деревья отбрасывали синие тени, а поля встретили такой яркостью света, что было больно глазам. Солнце ощутимо грело, и было ясно - весна не за горами.

Весна в юности вызывала острое чувство душевной смуты. Учение в голову не шло, весна манила вдаль, вон из класса. Школьные портфели прятались в надёжное место, и мы уходили в поля.
Весной даже паровозное кладбище не казалось таким мрачным, как обычно. По откосам железной дороги светились золотые головки мать-и –мачехи, набухали пыльцой и сочились медовым запахом серёжки на ивах. Над жухлой травой зависали жаворонки, протяжные крики чибисов раздавались с каждого клочка мокрых лугов. Пригревало солнце, и я жадно ловил его тепло лицом.
Весной мы мало охотились. Бывало так хорошо, что мы быстро пьянели от солнца, птичьих голосов и запахов земли. Я любил сесть на обсохшую кочку у болота и в одиночку впитывать приметы весны. В воде страстно урчали лягушки, над головой токовал почти не видимый глазом бекас, слышалось кряканье и посвист крыльев соединившихся в пары уток. Если везло, то удавалось видеть проплывающие в высоте шумные гусиные треугольники. Казалось, что голоса гусей звучали весной куда радостней, чем осенью.
Под весенним солнцем хорошо грезилось о дальних дорогах, «о подвигах, о доблестях, о славе». Случалось, что на кочке я засыпал. Сны приходили лёгкие и радостные, просыпался я хоть и продрогшим, но бодрым.
Характерной весенней птицей на Порошках были в те годы большие кроншнепы, ставшие сейчас очень редкими под Ленинградом. Эти крупные кулики чаще встречались в районе деревни Кудрово, но попадались и ближе к городу, вблизи разъезда «Заневский пост». Мне никогда больше не довелось видеть кроншнепов в таком количестве, их звонкие красивые голоса очень украшали весенние луга. Зато чаек в те годы было мало. Они встречались только у большой воды, и мне никогда не приходилось видеть их , как сейчас, на весенних полях.
Мне хорошо запомнилась одна из необычных весенних встреч. Я стоял в сумерках на сухом бугре, среди затопленной поймы ручья. Снизу донёсся тонкий, на пределе слышимости, писк. Я отпустил глаза и увидел, что у моих ног шмыгает не менее десятка крохотных зверьков. Они гонялись друг за другом, перебегали через мои сапоги, ныряли в норки, выскакивали в другом месте и вновь включались в общее движение. Я накрыл одного зверька ладонью, и по вытянутой в хоботок мордочке узнал землеройку. Столько землероек сразу согнала на сухой бугор подступающая вода. Но тогда я был уверен, что зверьки специально собрались вместе, чтобы сообща праздновать весну.

Среди моих воспоминаний есть и такие, за которые становится неловко. Находить настоящую дичь нам случалось не так уж и часто. После дня «пустой» хотьбы становилось скучно, и руки чесались от желания пострелять. В таких случаях затевалась стрельба по шапкам. Наши головные уборы были изорваны свинцовой «сечкой», что составляло предмет гордости как для удачливых стрелков, так и для владельцев шапок. Не избегали участи быть расстрелянными придорожные щиты и телеграфные столбы. Гораздо опаснее было другое развлечение. Суть его заключалась в том, что бы незаметно подойти к товарищу и выстрелить ему под ноги в тот момент, когда он переходит болото или лужу, а ещё лучше – нагибается пить. Неожиданный грохот, и столб воды с грязью обрушивался тогда на беднягу. Естественно, что пострадавший жаждал реванша, и начиналась беготня друг за другом с заряженными ружьями. Не менее остроумным считалось подбросить в костёр патрон. Тут уже не грязь, а искры и угли осыпали окружающих.
Мы осознавали крайнюю опасность этих диких игр, но желание озорничать было сильнее. Да и откуда могла взяться у нас осторожность? В первые послевоенные годы во всех ленинградских школах, на пустырях и во дворах гремели взрывы, горели ракеты и артиллерийские пороха любых марок. Боеприпасы добывались на местах боёв или из плохо охраняемых складов, служили у мальчишек ходким товаром, и мы выросли в недозволенных играх с ними.
Охотничьи забавы увлекли меня и на сомнительный путь завсегдатая Мурманки. Тут я должен несколько отвлечься и описать это замечательное место подробнее.
От пустыря за Комаровским мостом , где делал когда-то кольцо трамвай двенадцатого маршрута (сейчас на этом месте Красногвардейская площадь), тянулся бесконечно длинный, но ветхий забор. Он закрывал доступ на обширную территорию, занятую пакгаузами, складами. Разгрузочно-погрузочными площадками и переплетением железнодорожных путей. На Охте это место называли Мурманкой. Насколько я знаю, привозили сюда в основном металл, больше металлолом. Часть его была военного происхождения : целые платформы осколков от снарядов, разбитая техника и многое другое. Встречал я здесь даже трофейные фашистские памятники. Бронзовые воины вермахта изображались с поднятой в нацистском приветствии рукой и имели стандартное, благородно-возвышенное выражение лица. Сброшенные как попало с платформ, они имели жутковатый вид.
Надо ли говорить, что Мурманка была настоящим Эльдорадо для мальчишек. Ходили захватывающие легенды о привезённом сюда немецком танке, в котором «один знакомый пацан нашёл скелет эсэсовца в фуражке и с парабеллумом на поясе. Гадом буду, если вру!» Высокая проницаемость забора позволяла стекаться на Мурманку толпам юных кладоискателей.
Наша 141-я школа (ныне в этом здании Гидрометеорологический институт) задами выходила на Мурманку, и мы широко пользовались столь выгодным соседством. Именно на Мурманке добывался свинец, из которого производилась знаменитая «сечка» для снаряжения патронов. Свинец можно было также менять в охотничьих магазинах на настоящую дробь или продавать утильщикам (мороженое эскимо стоило в те годы около 20 рублей!). Администрация станции набеги на цветной металл не одобряла, и на расхитителей устраивались облавы. Под водительством многоопытного Генки мы счастливо их избегали. Но однажды наш лидер жестоко пострадал. На пути к спасительной дырке в заборе стояла раньше уборная. Будку незадолго до этого перенесли, а полную яму чуть присыпали землёй. Генка неосторожно ступил туда и провалился по пояс. Его преследователь близко не подошёл, а катался от смеха в отдалении. Радостно заявив, что «такой ты мне не нужен», он удалился, оставив жертву в плачевном состоянии. Кое-как Генка выбрался из нечистот , до вечера скрывался в канаве и только в темноте отважился идти домой. Не страдавшие насморком прохожие шарахались от него, а сосед отказался впустить в квартиру. После этого происшествия наша незаконная деятельность заметно сократилась.
Позднее мы стали подрабатывать на Мурманке грузчиками и заходили на станцию уже с «парадного хода». Зарплату нам выдали через день после денежной реформы 1947 года, и я первый в семье принёс в дом новые хрустящие деньги. Но это уже другая история.
По мере освоения ближайших к городу угодий , маршруты наших походов стали удлиняться. После сдачи экзаменов за девятый класс мы с Генкой ушли рыбачить на Коркинское озеро, что находится в четырёх-пяти километрах за Колтушами. Весь изрядный путь туда и обратно мы проделали пешком.
Коркинское озеро казалось нам далёким и диким местом. Хорошо помню, что за трое суток нам не встретился здесь ни один человек. Мы чувствовали себя Колумбами и Робинзонами одновременно, голышом купались в тёплой воде и до одури ловили мелких окуней. Из рыбы тут же варилась уха, которой в основном мы и питались. До сих поря чувствую её во рту - упоительно душистую, чуть клейкую, с изрядной примесью чешуи. Рыбной ловлей мы занимались с такой страстью, что и во сне видели танцующий на воде поплавок.
Стояли безоблачные жаркие дни, но лютые комары и голод прогнали нас домой.Мы возвращались в город светлой июньской ночью, по пояс мокрые от росы. Путь шёл цветущими лугами , в сырых низинах стоял туман и кричали коростели. С Колтушских холмов во всю ширь горизонта стал виден Ленинград, угадывались далёкие силуэты Смольного собора и мельницы Ленина. В небе над ними висел серый пласт дыма. Меня поразил тогда контраст между росной свежестью окружавшей нас природы и трудовой хмуростью ночного города.
Из лугов мы вышли на Мягловскую железную дорогу, сняли мокрую обувь и зашагали босиком по не остывшим за ночь шпалам. Сзади поднималось солнце. Наперегонки куковали две кукушки, но и в голову не приходило считать , сколько лет мне отпущено. Настоящее было замечательным, впереди меня ждали долгие каникулы, а там, через год, конец надоевшей школы. Тогда передо мной откроется настоящая жизнь, конечно же наполненная успехами, охотой и прекрасными девушками. Будущее казалось бесконечным, как уходящие вдаль рельсы, и безоблачным, как это умытое росой утро.
Это был последний поход на Порошки , который я помню в школьные годы.

Вновь я стал регулярно бывать здесь через три года, уже будучи студентом-биологом Ленинградского университета.
Люди моего поколения часто приходили к профессии зоолога через охоту. Активной натуре подростка обычно чужда созерцательность, и охота оказывалась тем увлекательным занятием, которое лучше всего подходило для соприкосновения с миром птиц и зверей, для частых выездов на природу.
Сейчас отношение широкой публики меняется не в пользу любительской охоты. Изменился и сам характер охоты, она ныне жёстко регламентирована. Ушли в прошлое подростки , гордо выступавшие с ружьём за плечами. Возможно, так и нужно, но жизнь от этого чуть обеднела. Я был таким подростком и знаю, сколько пользы и бескорыстной радости мне принесло любимое увлечение. И не раскаиваюсь, а горжусь, что с четырнадцати лет взял в руки охотничье ружьё.
Темой моей первой курсовой работы было выбрано изучение зимней фауны птиц и зверей Охтинского лесничества и прилежащих к нему районов. Опять Порошки вошли в мою жизнь, Маршруты выездов туда стали теперь более целенаправленными, ружьё в руках сменили бинокль и записная книжка. В школьные годы я знал только охотничьих и общеизвестных животных, особенно птиц. Теперь пришлось убедиться , что хорошо знакомые места населяет множество неизвестных мне обитателей. Я учился различать птичью и звериную мелочь, и постепенно каждое животное обретало отличительные признаки, название и встречалось потом как доброе знакомое. Других лично встретить не удавалось, знакомиться приходилось по следам. Помню, как я радовался, обнаружив нанизанный на веточку труп синицы - добычу хищного серого сорокопута, никогда здесь мною не виденного. Но особенно увлекательным оказалось разбирать следы зверей на снегу. По следам мышкующей лисицы я собирал убитых, но не съеденных хищницей землероек, я раз нашёл задавленную ею снежно-белую ласку. Лисий же след привёл меня к хаткам ондатры, впервые появившейся на знакомом болоте.
Не думаю, что законченная к весне курсовая была слишком хороша. Но мне она дала очень много. В полевой работе молодого зоолога каждый новый день неизбежно связан с маленькими открытиями, что приносит особое удовлетворение. Ещё раз спасибо за это моим Порошкам.
После десятилетнего перерыва я привёз познакомить с дорогими мне местами своего маленького сына. Улица Коммуны к этому времени приобрела вполне городской вид, покрылась асфальтом и частично обстроилась многоэтажными домами. Но за разъездом «Заневский пост» местность изменилась мало. Оказалось спущено только любимое нами болото, а поля, луга и лес остались те же. Лишь в одном они не походили на прежние - исчезла их уединённость. Куда бы мы не пошли, везде встречались отдыхающие. Парами и целыми семьями они располагались там, где раньше бывало всегда безлюдно.
Ещё больший сюрприз ждал меня на «далёком и диком» Коркинском озере. О его близости предупредило скопление машин, мотоциклов и мопедов. Берега были усеяны сотнями людей, которые купались, загорали или били по мячу там, где за 15 лет до того мы с Генкой проводили счастливые дни одинокими дикарями.
Мои сверстники помнят, что до конца пятидесятых годов массовый отдых на природе и туризм приняты не были. Грибные и ягодные сборы, рыбная ловля также не имели того всеобщего распространения, как сейчас. За город по воскресным дням ездили только завзятые любители. Модных курток, штормовок и гитар не было и в помине, в лес отправлялись за делом и в чём не жалко - фуфайках, старых шинелях и плащах.
Позднее, с начала шестидесятых годов, начался невиданный исход ленинградцев за город. Нарядные толпы стосковавшихся по природе горожан стали заполнять окрестности Ленинграда. Пригородная природа стала по-новому служить людям, давая им отдых от городской перенаселённости, спешки и суеты. Не избежали этой участи и наши Порошки, такие близкие и доступные для отдыхающих.
Больше мне не довелось бывать в этих памятных с юности местах. А когда наконец собрался их посетить, то нашёл здесь новые городские кварталы, почти вплотную подступившие к лесу.

Школьные годы, связанные с походами на Порошки, оставили глубокий след в моей жизни. До этого я рос чисто городским мальчиком в женской по составу и «книжной» семье. Первые поездки с ребятами явились для меня настоящим откровением.
Здесь очень многое произошло «впервые». Поэтому, наверное, мне казалось, что не может быть ничего роднее и прекраснее этой скромной пригородной местности. Даже впоследствии она долго служила мне эталоном, а точнее - мерой эмоционального воздействия, которой я оценивал впечатления от иных мест.
На Порошках я начал всерьёз приобщаться к природе, учился чувствовать себя в ней легко и уверенно, радоваться каждому из времён года. Возникшая потребность в контактах с природой впоследствии определила мои вкусы и профессию. Мой дружок Генка тоже выбрал себе специальность , связанную с работой в поле, - он стал геологом-поисковиком. Я убеждён, что увлечённость Порошками уберегла меня от многих соблазнов, подстерегавших сверстников в те трудные годы. Мы тоже не были ангелами, но в долгих разговорах у ночных костров я не могу вспомнить ни напускного цинизма, часто свойственного молодым парням, ни меркантильных настроений. Мы жили в нищете, но не мечтали о богатстве, не завидовали чужому, неправедно нажитому достатку. Ещё раз спасибо за это моей юности. Блажен тот, кто пытается осмысливать жизнь не в грязных подъездах и подворотнях, а у охотничьего костра , - я верю в его очистительную силу.
Близость Порошков позволяла ездить туда часто, и набранные впечатления властно требовали нашего самовыражения. До сих пор у меня хранится школьная тетрадка , исписанная « стихотворениями в прозе»: обилие восторгов соперничает в них с числом орфографических ошибок. Генка Калуцкий в честь наших охот сочинил песню, названную «Охотничий вальс» - по примеру модного тогда «Офицерского вальса». Помню из неё лишь один куплет:

Лёг холодный туман на болоте,
И кричит где-то звонко бекас,
Мы выходим с дружком на охоту
В это ранний, предутренний час.

Бекас по осени молчалив, а в предутренний час идти на болото рановато, но такие мелочи нас не смущали. Вдохновенно тряся кудрями, Генка исполнял песню с большим чувством, и я гордился его лирой.
Что греха таить, мы быстро отлепились от наших Порошков во имя более интересных и дальних мест. Но началось всё с них. Так будь благословенна земля , способная так захватить души подростков ,настроить их на поэтический лад и навсегда приохотить к природе!
Счастливой страны моей юности больше нет, но ностальгия тут неуместна. Она не исчезла совсем, а лишь изменила границы. За массивами жилых кварталов Ржевка-Пороховые по-прежнему темнеет лес, а с верхних этажей высотных зданий просматривается гряда Котушских холмов. Уверен, что они тревожат воображение нынешних подростков не меньше, чем некогда волновали нас . Ту счастливую страну им надо открывать заново. Как старожил, желаю им успеха!

Пётр Стрелков.
_________________
Браконьер, друг природы.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
ЖИВОЙ
Moderator


Зарегистрирован: 02.12.2009
Сообщения: 1719
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вт Янв 26, 2010 11:28 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Boriss ?хороший рассказ ,спасибо.Ленинград.....мой отец в нем родился в 1940.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Тимур



Зарегистрирован: 18.10.2007
Сообщения: 743

СообщениеДобавлено: Пн Фев 01, 2010 7:57 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Борисс, спасибо, прочитал на одном дыхании.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов HuntForum.Ru Охотничий форум -> Библиотека Часовой пояс: GMT
Страница 1 из 1

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Реклама: